Главная >> Новости
санаторное лечение в подмосковье . Titan Poker отправит топовых игроков на ECPokerTour в Барселоне. Party poker affiliate forum.
5 марта 1966 года в санатории "подмосковье", что в 40 км к югу
от москвы, скончалась анна андреевна ахматова.
Величие поэта анны ахматовой уже давно было повсеместно
несомненным, но и заклеймившее ахматову и зощенко партийное
постановление 1946 года никем не было отменено.
Скудные сообщения прессы не соответствовали масштабу утраты.
По стечению обстоятельств уже нынешнего времени автор
предлагаемого материала оказался собеседником непосредственных
свидетелей последних дней жизни анны андреевны ахматовой.
Его воспоминания об этих встречах и литературный монтаж
фрагментарных заметок ахматовой, в основном февраля-марта 1966
года, и составили основу настоящей публикации.
Не смущаюсь я речью обидною, никого ни в чем не виню.
Ты кончину мне дашь не постыдную за постыдную жизнь мою.
Анна ахматова, 1910-е ...Оставшемуся в бумагах разговору без
малого уже добрый десяток лет, велся же он о событии
четвертьвековой давности...
Однако же ни в советскую бытность, ни даже в новое время и
предположить было невозможно, что пройдет еще несколько лет и это
скорбное событие будет увековечено мемориальной доской на
фронтоне здания, теперь уже прочно связанного с историей русской
литературы второй половины xx века...
Санаторий "подмосковье" принял очередного инфарктника в новом,
сравнительно недавно отстроенном многоэтажном корпусе. В
нескольких же минутах ходьбы от него, в глубь аллеи, и по сей
день находится старый, тогда единственный двухэтажный корпус, с
несколькими десятками номеров, в ту пору почти пустовавший.
Внешний вид здания, хрестоматийно усадебного, сохранился в
неизменности после проведенной в нем внутренней перепланировки.
"6 февраля 1966 г.
(Больница, москва) вчера весь день мне было худо. Выдышала две
кислородные подушки, что-то глотала, чем-то кололи (морфий?).
Самое страшное, что не могу найти причину. Но так или иначе
припадок потушили.
Сегодня все как будто в порядке..." "7февр(аля).
Понедельник сегодня утром был рентген. Говорят, ничего не
нашли. А если бы нашли, разве бы сказали".
Из дневниковых записей о давней чужой истории болезни
любопытному пациенту было сказано, что хранится она не в
санатории "подмосковье", а в архиве в москве.
"8 февр(аля).
Вторник.
Луна продолжается. После рентгена я заболела. Ночь без сна...
Здоровье нисколько не возвращается... Так ли было в том январе, в
гавани в 1961 (?) с ужасом думаю о санатории (любой)..." Из
дневниковых записей узнав об интересе новичка к событиям тех лет,
местные врачи супруги ваниевы, борис трофимович и инна
владимировна, вызвались помочь. Они снеслись со своей подругой и
коллегой маргаритой юзиковной ваганьянц, которая уже несколько
лет как вышла на пенсию, но как лечащий врач была
непосредственной участницей того, что произошло в далеком марте
66-го.
"10 февраля.
Сегодня три месяца, как я в больнице. Теперь могу решительно
записать следующее: существует закон, по которому каждая больница
от долговременного в ней пребывания медленно, но верно
превращается в тюрьму. А через шесть дней объявят карантин для
довершения сходства. Появятся "передачи" в наволочках, запертая
(как в сумасшедшем доме) на ключ входная дверь, маски на лицах
врачей, сестер и нянь, и лютая скука. Помните, у пушкина:
"иль от скуки околею где-нибудь в карантине..."
Выздоравливающих перестанут выпускать гулять. Голуби, которых
строго-настрого запрещено кормить, будут по-тюремному гулить за
окнами".
Из дневниковых записей по просьбе ваниевой маргарита юзиковна
ваганьянц сама вызвалась прийти на свою прежнюю работу. Прийти,
чтобы рассказать о том, что помнила. Сразу же предупредив,
однако, что рассказывать ей почти нечего.
"16 февраля.
(Сретенская анна) среда. Выписываюсь в субботу. Рада ли? не
знаю... Вечером объявили карантин в больнице. Я уже раз попадала
в карантин (в ленинграде в бывшей мариинской больнице)".
"18-ое. Последний день.
Завтра в полдень меня везут на ордынку. Внешне я - как будто
ничего, но в самом деле никуда не гожусь".
"Прощеное воскресенье.
Вчера вернулась на ордынку. Ехать было очень приятно после
стодневного заключения...
...БОльница-тюрьма еще со мной. Все еще видится в окне почти
черный голубь, который, так и кажется, готов отнести письмо по
любому адресу и стучит клювом в стекло. А входная дверь заперта,
как в сумасшедшем доме.
Говорят, меня поминали где-то далеко... (1946) как жертву".
Из дневниковых записей немногословная, сдержанная,
взвешивающая каждое произносимое слово, маргарита юзиковна
интересом к собственной персоне отнюдь не была польщена.
Казалось, она не торопилась поделиться тем, что ей хорошо было
известно. Но ощутимо было и другое - что-то ведь заставило
пожилую женщину прийти вечером в свой бывший санаторный корпус и
рассказать незнакомому человеку о том, что помнила практически
только она.
Правда, спустя тридцать минувших домодедовской хронике лет, с
публикацией трехтомных "записок об анне ахматовой" л.К.
Чуковской добавилось еще одно свидетельское показание тех
дней:
"1 марта 1966 г.
...Я Позвонила. Подошла аничка (каминская. - В.Б.).
ОКазывается, анне андреевне хуже, снова был сердечный приступ,
ей делают строфантин, не разрешают двигаться, принимать гостей и
говорить по телефону. Она лежит. Я спросила, как же она третьего
поедет в домодедово? (достали путевку для нее и нины антоновны.)
Аня говорит: доктор велел не ехать, а лежать.
3 марта 1966 г.
Какая досада! я позвонила на ордынку, чтобы справиться о
здоровье и сказать - "если лучше, могу придти!", а виктор
ефимович (ардов. - В.Б.) (Почему-то с раздражением) ответил мне:
- вы опоздали. Двадцать минут назад они с ниной уехали в
домодедово.
- Как?! ведь доктор велел лежать!
- а другой доктор отменил строфантин и велел как можно скорее
на воздух..." "...ДОмодедово 3 марта 1966 г.
Приехали с ниной в санаторию. Большой пустой дом, чем-то
напоминающий l-annee derniere a marienbad.
Ночь в москве ужасная. Я два раза принимала что-то от астмы и
все-таки задыхалась. Лариса александровна сообщила, что меня,
вероятно, не примут в санаторию, что крылова заявила, что я
больничная больная и развела такую панику, что я совсем упала
духом. Все, как всегда, кончилось ничем".
Из дневниковых записей маргарита юзиковна ваганьянц
рассказывает, что анну андреевну принимала она в "подмосковье"
днем 3 марта, когда ее только что привезли в санаторий вместе с
ниной антоновной ольшевской. Их обеих поместили в одну
двухместную палату. Это была вторая или третья дверь по первому
этажу старого корпуса, если свернуть от входа в правое крыло.
Тогда, до реконструкции и ремонта, в палате не было даже
элементарных удобств.
Тяжелобольным самим приходилось проходить в туалет по
коридору.
Первым впечатлением врача было: "как могли отправить больную в
санаторий из больницы так рано!" на возражение собеседника, что в
боткинской больнице ее продержали больше трех месяцев, с
настойчивостью врача она повторяла: "нужно было продолжать лечить
и лечить, а в санаторий отправлять было рано. Я же видела,
насколько она была тяжела!.." Тем не менее больную в санатории
приняли. Да и могли ли не принять?
"4 марта.
Лежу до 8-ого (велел здешний врач). Здесь просто хорошо и
волшебно тихо..." Последняя дневниковая запись (в.Б.) Маргарита
юзиковна продолжала рассказ: "накануне была сделана кардиограмма,
взяты анализы крови. В тот день все было более-менее нормально.
5 марта обход был также около 9.00 утра. Тогда же проходила
дежурная пятиминутка. Внезапно медсестра мне передала, что анне
андреевне стало плохо. Вместе со мною в палату прибежали другие
врачи. Состояние ее резко ухудшилось. И, несмотря на предпринятые
реабилитационные действия, летальный исход был неотвратим. Он и
наступил в тот момент, когда начали снимать кардиограмму. Все
прошло почти молниеносно и продолжалось не более 10 - 15 минут.
Ольшевскую изолировали, и при смерти ахматовой она не
присутствовала, находясь в соседней палате.
Смерть каждого больного выбивает из колеи, но эта смерть меня
поразила, может, больше всякой другой".
Последнее, что сообщила маргарита юзиковна, что по звонку из
санатория спустя какое-то время в "подмосковье" приехала молодая
худенькая женщина - анна генриховна каминская, внучка третьего
мужа анны андреевны, николая николаевича пунина. Она же провела с
ахматовой там первое время. Накануне, по приезде.
Со слов анны генриховны, чья жизнь с самого рождения проходила
под знаком акумы - так звали ахматову в пунинском доме, - их
первые с ахматовой санаторные впечатления были самыми отрадными.
Тишина и безлюдье этой подмосковной обители тут же напомнили
обеим только что прочитанный роман алена роб-грийе "в прошлом
году в мариенбаде".
Два дня спустя анна генриховна уже по вызову приехала в
санаторий в тот самый момент, когда тело анны андреевны
перекладывали на каталку с больничной койки соседней палаты, где
она была изолирована от больных. Из рук врача маргариты юзиковны
анна генриховна приняла личные вещи усопшей.
Как ни безлюдно было тогда в "подмосковье", но смерть
ахматовой необходимо было скрыть от немногочисленных окружающих,
избежав нежелательной огласки и паломничества пациентов и
персонала. Поэтому неизбежный перевоз тела в институт
склифосовского для последующих медицинских процедур проводился
украдкой.
Знай об этом сама анна андреевна - а может быть, и знала, и
ведала, - она б не преминула отметить сквозь века сходство
ситуаций. Посмертный извоз пушкинского тела в михайловское из
родного санкт-петербурга также украдкой и тайком, во избежание
нежелательных гражданских эксцессов.
"Кого ж это так, точно воры вора пристреленного - увозили?..
Изменника? - нет, с проходного двора - умнейшего мужа россии!"
во всяком случае даже и без очередного "письма от марины" с
характерным цветаевским императивом ахматова, думается, не отмела
бы эту аналогию, имея на нее полное право.
Скончавшись в день смерти сталина, она и тринадцать лет спустя
после нее не могла не ощущать нетленные его заповеди, как
чувствовала их на себе и ближних в продолжение всей жизни.
Успевшая уже заледенеть советская москва поздней оттепели в
канун международного женского дня не чаяла избавиться от умершей
ахматовой. Посему, кроме бесстрастного информационного сообщения
о смерти, столица соизволила разрешить попрощаться немногим
знавшим о кончине поэта лишь в траурном зале московского морга
перед самой отправкой тела в ленинград. Но даже при этом анне
генриховне каминской и любови давыдовне большинцовой в институте
склифосовского было жестко и категорично отказано в том, чтобы по
-христиански прибрать и причесать тело перед скромной московской
панихидой.
...А В домодедовский мариенбад, в санаторий "подмосковье",
анна генриховна приезжала и некоторое время спустя. Во всяком
случае, разговоры о молодой стройной женщине, которая в
молчаливом уединении провела какое-то время в санатории, прочно
связались, по рассказам маргариты юзиковны ваганьянц и
сотрудников санатория, с ахматовской темой.
Из письма к эмме герштейн "1 августа 1958. Комарово.
Эмма!
на ваш вопрос о моем здоровье не так легко ответить. Во-
первых, как вы знаете, мне пошел семидесятый год и это одно не
украшает самочувствия. Во-вторых, я ношу в себе четыре
смертельные болезни, от которых никто и никогда не обещал мне
исцеления, и каждая из них дает о себе знать. Короче говоря,
сердце болит каждый день, и ходить даже так, как до последней
болезни, я не могу. Все это, вероятно, в порядке вещей, но думать
об этом, а главное, формулировать все это в словах не так уж
весело. Последний хирург, который смотрел меня в ленинграде,
сказал, что операция необходима, но невозможна из-за состояния
сердца. Вот, кажется, и все...
Ахматова".
Валерий босенко.